Премьера «Мертвых душ» в Хабаровском театре драмы собрала аншлаг. Публика была особой, нетерпеливой. Казалось бы, и школьная программа, и телевизионные версии спектакля с Калягиным в роли Чичикова известны, сюжет знаком, а все равно по углам суетились различные Панночки. Бывает так, что люди вроде бы разные, каждый — неповторим, но когда собираются вместе — словно одно большое существо. Так случилось и в этот раз. Все началось с единства — и зрителей, и артистов в черном, словно они и не люди, а те самые мертвые души. А за ними — девушка в черном сарафане и кокошнике. Сама Русь-матушка, только ее черная ипостась. Не матрешечная, не плодовитая, не мясистая, а скорбящая, словно на Панночку сарафан натянули, туго поясом стянули, на голову кокошник водрузили — красота!

Почему-то вспомнилось про птицу-тройку. Захотелось крикнуть: «Куда ты, бойкая необгонимая Россия, несешься?». А потом глядь: декорация сменяет декорацию, на все слепо смотрит государеподобное лицо с портрета, а суть одна — все по кругу. Время идет, а ничего не меняется. Может, оттого так провидчески сильна литературная классика?

А потом на сцене стала слышна балалайка, и хором «души» «Дубинушку» ухнули. И казалось, что за всем этим черным балаганом, скорее, лентой видений в посмертии, за всей этой суетой с «Дубинушкой», да с притопом, не мигая смотрит Гоголь в зал, заглядывая в каждую душу: уж не мертвая ли она? Оттого и тревожно было, и неловко.

Прошло лет двадцать, а люди-то толком и не поменялись. И сегодня можно встретить таких и губернаторов, и прокуроров, и полицмейстеров, и почтмейстеров в уездных городах. Да и помещики, читай, бизнесмены, такие не перевелись.

Особенно хорош в спектакле был Собакевич (Венчислав Хотяновский). По-русски, размашист, подл. Глыба, не менее. Коробочка (Заслуженная артистка Светлана Царик) была прелестна и в своей эротичности, и в своей глупости. Только глупость была не старушечья, а девочкина — легкая и пенистая, словно открыли невзначай бутылку шампанского в доме презрения и не знают, что с этим делать — пена рекой, а стаканчиков, даже пластмассовых под рукой нет. Из горла же пить — интеллигентность не помогает.

Чичиковы в постановках, как правило, были толстенькие, тяжеленькие, сладенькие, мутные — то ли чиновники средней руки, то ли мошенники (вспомните Колягина в одноименном телеспектакле). Какие они Чичиковы. Они по крупности фигурок и жирности Чичевы, не менее.

Хабаровский же Чичиков (артист Александр Курносов) был прост, худ и легок. И не было в нем ни подлости, ни зла, а была мечта — обыкновенная, сермяжная — жить достойно, кушать вкусно, а может и жениться, чтобы после себя троечку-пятерочку детишек оставить. Куда уж тут без традиционной семейной скрепности.

Был он какой-то свой, хабаровский. Как говорят до сих пор в Хабаровске? «Кто как мог в 90-е выживал и сегодня выживает!». Оттого и понятен был герой Александра Курносова хабаровской публике, и симпатичен.

Стоит отметить и ансамблевость труппы, и предельную искренность. И смешно было, и страшно. И не хотелось, чтобы спектакль заканчивался. И совсем не «кирпичом» получилось действие, а современным, актуальным, хулиганистым, нужным.

Режиссер объяснил, зачем сегодня нужен Гоголь. Он видит его за окном, во всех людях. И даже, ладно, бог с ними, с людьми, с помещиками, с чиновниками, он совершенно четко может себя с Чичиковым проидентифицировать. Сколько, так или иначе, приходится встраиваться в эту жизнь, врать, говорить не то, что ты думаешь, а то, что от тебя требует ситуация для того, чтобы быть устроенным как-то в этой жизни! И в этой жизни, как мне кажется, что Чичиков хочет? Он хочет просто, чтобы у него был дом, чтобы у него был достаток, чтобы у него была семья и чтобы детям за него не было стыдно. Так вот, мне тоже хочется, чтобы я лично, чтобы я жил хорошо, а честным способом это, ну, в нашей текущей действительности, как мне кажется, очень трудно добиться, практически невозможно. И поэтому, как бы, Чичиков это… вирус, который внедряется в эту систему, а потом система тебя все равно сожрет, подавит и так далее. И я совершенно четко понимаю чичиковскую мотивацию.

Почему это поэма? Ну, во-первых, чисто технически Гоголь ее уже писал в пику Пушкина, который написал роман в стихах, а значит у меня будет поэма в прозе. Но это ладно, это такой внутренний прикол был Гоголя, то ли лирика, эпическое повествование. В чем же лирика? В России. Мы попытались через спектакль этот образ протащить. Это все казалось бы плохо, бедно, неуютно, неприглядно, нагнано там где-то за забором, мусор какой-то валяется, но мы тебя любим, Россия, и не понимаем, почему так любим. Вот она лирика, это про любовь к России на самом деле. Вот такая лирика.